(495) 5093075
odn1@mail.ru

Вступление.

Если я превратил толпу, состоящую из людей с различными интересами в группу или сообщество, способное реализовать то, чего я хочу, то я управляю.

Если толпа организовалась в группу или сообщество, способное реализовать коллективные интересы и цели, разделяемые всеми членами сообщества, то она самоуправляется.

Управление – это способность субъекта целенаправленно конструировать и развивать другого субъекта или себя.

Суть управления – в порождении или разрушении субъектов.

Субъект тут понимается в классическом смысле – как носитель идей, интересов, целей.

Субъект может быть отдельным человеком, а может быть группой.

Планирование, контроль, координация, обратные связи, влияния – это средства управления, а не его суть. Это коммуникативный инструментарий.

Суть управления смотри выше.

В ХХ веке управление перестало быть интуитивным ремеслом человека или группы людей. Оно стало техникой. Техника слабо зависит от субъективного опыта личности. Она его использует.

Одни коллективные субъекты управления начали порождать другие коллективные субъекты управления.

Эти феномены исследует психология, социология, математическое моделирование.

При чём тут философия? Где тут философский дискурс?

С чего бы ему взяться?

***

Чтобы ответить на этот вопрос, проведем мысленный эксперимент.

Рассмотрим часть системы управления - фрагмент должностной инструкции некоего младшего регистратора:

Обязанности младшего регистратора по регистрации заявок состоят в следующем.

Каждое утро с 10 до 11 часов регистратор принимает заявки за прошедший день от помощника регистратора под расписку, контролируя качество заполнения заявок.

Заявки, не соответствующие качеству возвращаются помощнику с указанием причины отказа.

С 11 до 13 часов производится заполнение журнала регистрации заявок, постановка регистрационных номеров в заявках и заполнение карточек заявок.

С 14 до 18 часов производится сортировка заявок - согласно инструкции по сортировке и заполнение бланков на отгрузку.

А теперь представим, что младший регистратор работает, к примеру, в Красном Кресте. Он занимается благородным делом – обработкой заявок на отгрузку бесплатных медикаментов для больных африканских детей, которые страдают от полиомиелита.

Представили? Что ощутили? Предположим - радость от того, что страдания несчастных детей облегчатся.

А теперь представим, что младший регистратор работает в Освенциме и заполняет заявки на уничтожение людей.

Представили? Что ощутили?

Наверное, другие (по сравнению с Красным Крестом) эмоции.

А теперь подумаем – а что должен ощущать младший регистратор?

Вы меня спросите – должен кому? Ну, допустим, по инструкции.

Итак, что должен – согласно инструкции, ощущать младший регистратор?

Ужас состоит в том, что ничего.

В смысле того, что он может радоваться за детей в Африке или сочувствовать евреям в газовой камере. Но это – так сказать, не необходимость системы управления - частью которой он является. Это не его обязанность.

Он ничего никому не должен.

Наверное, у младшего регистратора семья, детки.

Ему надо честно сделать свою работу. Прийти домой. Отдохнуть.

И на следующий день опять отправится на свою работу.

Профессионализм младшего регистратора – согласно инструкции - состоит в аккуратном заполнении заявок.

А что эти заявки содержат – вакцины от полиомелита или евреев, которых надо превратить в серый порошок, его не должно волновать.

И это сложившееся положение дел в управлении.

Парадигма управленческой рациональности.

Управленец взял и сконструировал субъекта некоторой деятельности – младшего регистратора, заключенного в другой субъект – организацию, заключенного в другой субъект - государство.

Младший регистратор – это субъект. Он имеет цели, связанные с регистрацией входящих заявок. Это его производственная обязанность.

Но эта производственная обязанность необходимо бессмысленна.

В своей работе субъекту нет необходимости воспроизводить свое жизненное пространство, эмоции, страсти, жизненные интересы – все те вещи, которые наполняют жизнь человека смыслом.

Он воспроизводит значения и цели бизнес-процессов.

И от этого бессмысленность не уменьшается, а увеличивается.

Произведена замена смыслов значениями.

Мало того, если младший регистратор начнет думать о смысле того, что он делает, то это будет мешать его работе.

Ведь управление – это технология или система. Это – наука, которая может включать разные содержания.

Поэтому управление заявками или финансовыми потоками Освенцима не отличается от управления заявками или финансовыми потоками Красного Креста.

Это же очевидные – для профессионалов, вещи. Это само собой разумеющиеся вещи.

В этой очевидности содержится "слепое пятно" этих самых профессионалов и ужас.

И, если мы видим этот ужас, мы видим философскую проблему и точку роста философии.

В чём ужас-то? – спросят непонятливые профессионалы, подсчитывая свои гонорары от внедрения систем управления, финансовых потоков, бизнес-процессов, кэш-флоу, KPI и других вещей, тиражированных МВА школами и разными тренингами.

Другие профессионалы – допустим от философии или социологии объясняют, что это всё банально, давным-давно известно, например, у Маркса под названием "отчуждение средств производства", а у посмодернистов "симулякр", а у фрейдистов "кастрация", а у франкфуртской школы – "диалектика просвещения" и так далее – по тексту.

Ужас в том, что профессионалы не видят ужаса того, что проблема не решена, что наши ярлычки под названием "отчуждение", "симулякр", "кастрация", "диалектика просвещения" не изменили положение дел в мире, не сделали мир осмысленней.

Патологоанатом не видит ужаса смерти. Принюхался. Ему работать надо.

Менеджер-управленец не видит ужаса созданной им машинки (прости господи "системы управления"), которая как раковая опухоль пожирает здоровые клетки, пожирает смыслы и способности человека быть человеком – где бы человек не находился – в Красном Кресте или Освенциме.

Философ защитил диссертацию и ему хорошо.

Он же тоже профессионал. У него же тоже семья.

Ничего личного. Только бизнес.

Начнёт ужасаться – работать перестанет.

А ужаснуться надо. Потому, что это действительно ужасно.

С рефлексии этого ужаса и попытки противостоять ему, на мой взгляд, должна начинаться философия управления.

Вот тут философия зарыта. Вот тут ее предъявлять то и нужно. Вытаскивать.

Тут совершенно не охота говорить на тему "определение понятия управления" или "в чем культурные контексты управления", или как постмодерн оппонирует франкфурстской школе.

Это глупо. Это не движение к философии. Это движение от неё.

Философия находится рядом с мощными экзистенциальными переживаниями, которые маркируются эмоциями – ужасом, эйфорией, страстью.

Философ тот, кто способен поймать свои переживания бытия и реальности и выразить их. Философия рядом с разговором о жизни и смерти.

Бессмысленные системы управления – это смерть.

Осмысленные системы управления – это жизнь.

Философия – способность обозначать и переопределять границу между осмысленным и бессмысленным.

Вот об этом стоит говорить.

Остальное – от лукавого.

***

Мудрость, по сути это движение в двух координатах – радости (любовной страсти) от обретения смысла и боли от потери смысла.

Нельзя радоваться разрушению – убийству смысла. Это не мудрость. Это безумие. Это больно философу.

Остальным – всё равно. Остальным некогда – им "работать" надо.

Феноменология управленческого ужаса.

Ужас философа – это маркер всеобщей апатии, связанной с тотальной потерей смысла, с тотальной потерей связи с той реальностью, которую мы вольно или невольно сами себе создаем в управлении.

Ужас для философа – убийство смысла, превращение смысла в машинки понятий, плюющиеся своими значениями.

Ужас в том, что субъект рождается и живет бессмысленным.

Он не осознает себя, своих целей, своих интересов. Его идеи и цели не конструируют пространство смыслов.

И это культурный факт.

Приведенная выше инструкция – это препарат. Препарирование смысла (положительного – как с Красным Крестом или отрицательного – как с Освенцимом) в "вечный двигатель" эффективной организации. Это создание чего-то, наверное, умного и логичного, но бессмысленного.

Тут еще один маркер философского знания. Философии нужен не ум, а смысл.

Ум и знания можно препарировать – зафиксировать должностной инструкцией.

Но можно ли препарировать смысл там, где с целями повышения управления мы создаем плохо управляемые системы управления? Можно ли препарировать смысл там, где размножаются бессмысленные и потерянные люди?

Потерянные люди не любят и не умеют работать. Потерянные люди работают на ненавистных им работах не приходя в сознание.

Потерянные люди плодят людей таких же потерянных людей - не любящих и не умеющих работать. И никакая "самоорганизация" и "невидимая рука рынка" нас от этого не спасает.

Никакая инструкция не помогает нам найтись и найти этих людей.

Освенцим он тут – совсем рядом.

Спустись в метро.

Там сидит в окошечке Татьяна Петровна или Наталья Степановна и раздает жетоны. Это её ад.

Работает напряженно – посменно. И делать ничего она больше не умеет.

И, в принципе, давным-давно изобретены автоматы с пластиковым картами – провёл любой картой и прошел себе. И у каждого в Москве есть пластиковая карта.

И Татьяна Петровна вроде бы и не нужна. Дешевле, проще и безопаснее поставить автомат.

Дешевле Татьяне Петровне дать нормальную пенсию, чем платить зарплату на бессмысленной работе, требующей огромных затрат на устранение катастрофических последствий потерь смысла.

Работа сама по себе не даёт ценности.

Мы производим товаров и услуг гораздо больше, чем можем съесть.

Китай в одиночку может снабдить весь мир промтоварами, а Аргентина – продовольствием, Америка – идеями и деньгами, а Япония – технологиями.

При этом их продукции хватит на всех - и на африканцев, и на эскимосов и на жителей огненной земли.

Что делать всем остальным?

Чем занять время африканцев, индусов, пакистанцев, бангладешцев и (кстати) россиян?

Что делать Татьяне Петровне которая делать ничего не умеет, которая не может конкурировать с китайцами, которые всё сделали?

Гнаться за китайцами?

Тут нужна религия и культура праздности. Культура праздности - это способность расслабиться и получать удовольствие от того, что ты не ходишь на нелюбимую работу, не общаешься с неинтересными людьми, что ты живешь своей жизнью, своими мыслями и для себя, общаясь с теми, кто тебе нравится. Культура праздности - это нежелание бежать за паровозом прогресса и новых технологий - на нем уже едут другие.

Она по сути уже есть – в Тунисе, Марокко, Европейских странах.

Правительству стран, которые проиграли в мировой конкуренции  выгоднее платить человеку пособие по безработице и придумывать ему развлечения в свободное время, чем пытаться его чем-то занять на убыточном и заведомо неэффективном производстве.

Никчемное и неконкурентное производство сожрет гораздо больше денег, чем социальные   мероприятия. Поэтому - пусть хоть люди немного порадуются и для себя поживут.

И тогда несколько процентов бездельников от нечего делать придумает совершенно новый тип производства (вместо паровоза - аэроплан), в чем их страна и станет лидером.

Поэтому, казалось бы, проще отправить Татьяну Петровну в семью – чтобы детей или внуков воспитывала. Чтобы они не шлялись после школы непонятно где.

Ужас состоит в том, что и этого не происходит.

Татьяна Петровна умеет только жетоны выдавать. А общаться с детьми и внуками не умеет и не хочет. Ведь этому никто не учит, ибо человек учится тому, что необходимо.

Она не умеет быть праздной. Она не умеет придумать себе смысл.

Праздность требует навыка смыслообразующего общения. Смыслообразующее общение не необходимо в "системе управления" Татьяной Петровной.

Она не умеет заботиться о себе и о ближних. У неё это атрофировалось.

Она умеет только выдавать жетоны и отдыхать после этого.

Поэтому смысл редуцировался как атавизм.

Люди, проработав до пенсии, не вырастают – не приходят в сознания.

И в этом ужас.

Зайди в суд. Там сидит погребенная под огромным количеством дел женщина-судья которая, по сути, не отличается от Татьяны Петровны. То же самовоспроизводство значений без воспроизводства смысла.

Но при чём тут философия?

Это же, наверное, социальная проблема.

Вот пусть ее социологи исследуют. Пусть предлагают правителям свои решения.

Философия должна быть непорочной и невинной с точки зрения какого-либо опыта. Пусть она занимается чистым сознанием.

Не согласен.

Философия – это гуманитарное знание исследующие проблемы и возможности людей. Вне проблем и вне возможностей человека нет знания.

Рефлексия: философия как вспышка

Философ – это человек, который берет на себя смелость помыслить связь между реальностью и своим осознанием этого самой реальности.

Вспышка – это смелость такого мышления. Это преодоление слепых пятен культурных и психологических очевидностей.

Эта связь неочевидна для современной ему культуры, так как она эксплуатирует какие-то другие связи.

Эта смелость связана с конструированием смыслов.

Эта связь появляется вначале в виде вспышек сознания, вспышек мышления философа.

Потом вспышка мышления превращается в набор образов и представлений, картин мира, моделей реальности. Потом эти модели формируют новые парадигмы, новые очевидности и новые "слепые пятна".

До тех пор пока не родится новый философ – с новыми вспышками мышления,

С точки зрения рода представлений о философии как о вспышке можно реконструировать и генерировать философские акты.

Вот Аристотель.

Он утверждал, что вещи в нашей реальности могут либо существовать, либо не существовать.

Предположим, что это утверждение связано с вспышкой мысли Аристотеля, его актом философствования, актом понимания реальности.

Предположим, что Аристотель наделил реальность смыслом осознав то, что вещи могут либо существовать, либо не существовать.

Для нас его суждение банальны – никакой вспышки, никакого и наделения смыслом вроде бы нет.

Это же очевидно – вот либо живой человек и он есть, либо мертвый. О чем спорить то?

Надо не спорить. Надо подумать. Надо почувствовать "слепое пятно" нашей культуры.

Мысленные эксперименты с вспышками сознания.

Поставим еще один мысленный эксперимент. Предположим, что мы родились и выросли в культуре, где нет этой очевидности. Где смысл и значение суждения "вещь либо существует, либо не существует" вообще не понятны.

Например, для малагасийской культуры очевидной является мысль о том, что все когда-либо рожденные в прошлом люди живые – вне зависимости от того, умерли они или нет.

Поэтому человек не может существовать или не существовать.

Человек – если он родился, существует всегда. Он бессмертен и неубиваем. Это же очевидно. Как очевидно и то, что можно спокойно общаться с умершими предками, спрашивать из совета, приглашать на обсуждение важных для нашего рода вопросов. Так как люди не умирают и существуют всегда, то смерть для малагасийцев – это как путешествие в другой город для нас. С мертвым всегда можно связаться – поговорить и даже увидеться.

Если я нахожусь в этой культуре, то мысль о том, что человек либо существует, либо не существует, будет весьма оригинальной.

Будет вспышкой сознания. Будет смелостью.

Осознание того, что реальность, возможно, другая – чем все привыкли считать рождает некоторое возбуждение. Мандраж.

Поэтому, такого рода осознание – это телесная практика. Это драйв, это эйфория, это напряжение сил.

Любитель может случайно столкнуться с этой практикой, с этой вспышкой.

Философ превращает свои "вспышки" в навык. Делает вспышки регулярными.

Тело становится резонатором мысли, настраиваясь на акты осознания, реализуемые в практиках.

Однако, телесной практики недостаточно для философствования. Если мы остановимся только на духовных (телесных) практиках, то мы получим религию или психотерапию.

Философ идет дальше.

Философия – это попытка выразить практику осознания естественным языком. Эта попытка следует за актом осознания, за духовной практикой.

Это выражение необходимо содержит "почерк" философа – черты его личности, поступков, субъективного отношения к миру.

В этом явленном акте предъявления мысли – ответственность философа.

В отличие от литератора или кинорежиссера, философ отвечает за свое слово, демонстрируя связь слова с необходимыми вещами в реальности.

Он не может наслаждаться словом в его чистой явленности.

Литератор вполне может оставаться мастером изящного слова, а музыкант - мастером звука. Это мастера введения зрителю в самоценный и самодостаточный транс.

Зрителю нравится транс. Он готов его купить у литератора, композитора и даже у священника.

У философа транс – не самоцель и не средство купли-продажи.

Вернемся в Аристотелю. Предположим, что следствием осознания того, что вещь может либо существовать, либо не существовать явилась логика, точнее аналитика Аристотеля с ее законами мышления.

То есть, из единичного осознания у Аристотеля родилось множество суждений языка – то есть, модель реальности.

Аристотель, порождая логику, порождает свою ответственность, свой "бренд", связанный с переходом от осознания к утверждению его аналитики о том, суждение может быть либо истинным, либо ложным.

Ответственность философа лежит в его уверенности в том, что его суждения должны быть подобны нашей реальности.

Ответственность философа состоит в создании практик, точнее в создании переходов от практик духовных к практикам техническим и социальным.

И если философ своим авторитетом нас успокоил в том, что его понимание подобно реальности, что его акты осознания реальности имеют к реальности отношение, то мы можем быть спокойны.

Модель – как доверие к сознанию и результат вспышек

Мы можем доверить наши мысли суждениям философа и начать употреблять модель – сеть взаимосвязанных и взаимоменяющихся суждений.

Модель, будучи описанной и превращенной в схему понимания - отбрасывает вспышки мысли, порождая науку и технику – как очевидные способы владения моделями.

Социология – это очевидный способ владения моделями социальной реальности, принятыми в сообществе социологов.

Модель сильно уменьшают наши трансакционные издержки, наши издержки на осознание.

Дело в том, что вспышки сознания и духовные практики очень затратны. Они требуют большое количества времени, концентрации внимания, работы над собой.

Нам хочется получить и использовать более-менее адекватный реальности готовый интеллектуальный продукт, помогающий нам выжить и преумножить жизненные ресурсы.

Этот продукт должен быть технологичен – то есть, достаточно прост в употреблении, способен к воспроизводству, улучшению, комбинированию и пр.

В силу своей технологичности модели-продукты не нуждаются в вспышках сознания и актах философствования.

Например, нам не нужно каждый раз кричать "Эврика" для определения массы тела, погруженного в воду. У нас есть модель и способ расчета этого самого тела.

Таким образом, у нас появляется доверие к моделям и связь между вспышками понимания реальности, реальностью и моделью.

Это доверие заставляет нас пользоваться моделью и считать что она, например, отражает реальность или даже ей порождает.

Таким образом, мы незаметно оказываемся во власти модели, во власти языка, которому мы доверяем.

Иногда мы злоупотребляем этим доверием – мы перестаем замечать то, что наше сознание, наши вспышки мышления спят, а работают модели, перемалывая своими языками наши смыслы и наши личные акты осознания.

И тут возникает угроза исчезновения реальности.

Реальность, каким-то мистическим образом связана с вспышками нашего сознания.

Философ просто необходим реальности для осознания подобного рода вспышек у себя или у других людей.

Иначе происходит убийство смысла.

А человек без смысла теряет лицо и человеческие качества.

Вернемся к нашему первому мысленному эксперименту с младшим регистратором.

Рассуждение по цепочке: вспышка – смысл – ответственность - доверие – модель – реальность – бессмысленность – ужас приводят к желанию раскрутить эту цепочку обратно. Назад от младшего регистратора к Аристотелю.

Аристотель порождает логические ходы мышления, которые, будучи освобождены от этических и эстетических феноменов порождают ужас потери смысла.

Машинки-модели мышления бессмысленны и беспощадны.

Живя рядом с ними, мы пытаемся найти свои вспышки сознания, но они научились так быстро превращать эти вспышки в модели, так быстро лишать их смысла, что мы не успеваем мыслить.

В результате мы перестаем видеть очевидные вещи, и наши модели перестают быть подобными нашей реальности.

В этом причины кризисов управления.

Кризисы.

Кризис – не более чем онтологическая данность ужаса, который мы исследуем в своей цепочке.

Вот деньги.

Деньги можно представить как модели вещей, как удобную их замену, как образовавшуюся альтернативную реальность.

Казалось бы, деньги уменьшают наши издержки на то, чтобы измерять и сравнивать вещи, наделять их каждый раз ценностью.

С этой точки зрения деньги вроде бы должны быть подобны вещам – так же, как суждения логики Аристотеля должны быть подобны предметами.

Однако, в нашем мире ничего подобного не происходит.

Основной закон мира вещей: вещь через год должна стоить дешевле, чем сейчас. То есть, если мы купили ботинки, то через год мы вряд ли их продадим подороже. Мы, скорее всего, их выбросим – если они у нас поношенные.

Иное дело – деньги. Это совсем другие вещи.

Деньги через год должны стоить дороже, чем сейчас.

Мы кладем деньги в банк или покупаем облигации в надежде на то, что через год их будет больше. Мы надеемся на то, что никто наши деньги не выбросит и не уничтожит – как использованные ботинки.

У нас нет банков, которые бы занимались уничтожением денег.

Мы не готовы оплачивать уничтожение денег, но готовы оплатить утилизацию вещей.

В результате рождаются две слабо пересекаемые реальности – реальность вещей – ценность которых со временем уменьшается, и реальность денег – ценность которых со временем увеличивается.

В результате деньги перестают общаться с вещами. Они начинают жить своей жизнью.

И мы остаемся без вещей и без денег.

Почему?

Потому, что мы блокируем наши акты осознания этих простых вещей. Мы не хотим это осмысливать. Мы не хотим заново отстроить цепочку от вспышки сознания к модели.

В результате на первый план выходит ужас.

Мы убиваем смыслы, полностью доверяя машинкам, состоящим из денег и понятий.

Единственный кто спасает от ужаса – это профессионал.

Высшая степень профессионализма – способность генерировать духовные практики, телесные навыки, вспышки осознания, необходимо перестраивающие наши схемы объяснения.

Каждый профессионал – это непрерывный генератор вспышек смысла в актах познания мира.

Профессионал наделят мир смыслом.

Их очень мало. Я очень мало видел, например, учителей или дизайнеров – которые осознавали то, что они делают и связывали свои "машинки понимания" с этим осознанием.

В основном есть ремесло владения схемами. Есть нежелание наделять актами осознания эти схемы.

Философ – это профессиональный искатель генераторов смысла и профессиональный генератор осмысления генераторов смысла.

Философия управления – это поиск смыслов и работа с ужасом.

Без смысла нет управления.

Постмодерн – это осмысленная стратегия разрушения (деконструкции) смыслов из культуры. Это философия усамоубийства философии.

Смыслы разлетаются как кровь и мозги из головы, разрушенной крепкой бейсбольной битой героя фильма Тарантино.

А дальше надежда на "самоорганизацию" и "синергетику".

Пусть вырастет то, что вырастет и расцветут сто цветов на нашей поляне.

Но ничего не расцветает на поляне, загаженной кровью, мозгами и фекалиями дискурса постмодерна.

Герои выбираются из под руин и собирают свои мозги обратно только в сказках.

В реальности в руинах выживают только крысы и тараканы – как самые приспособившиеся.

Поэтому не будем надеяться на самоорганизацию и ждать пока всё само образуется. Не дождемся.

Будем искать людей с актами понимания новой реальности. Это интересней.

Заключение.

Этот текст был направлен на возбуждение мысли читателя с точки зрения понимания предметов исследования философии управления.

Предъявленную феноменологию младшего регистратора далее можно исследовать с логической стороны - какова структура организации, эстетической стороны, этики.

Например, ужас или апатия – это эстетические феномен. Они не зависят ни от социальной системы, ни от конкретных людей. Это первый философский пласт, который мы тут обнаруживаем.

Инструкция – логический феномен.

Как связаны феномены логического и феномены эстетического в контексте управленческой практики?

Какие ограничение накладываются на эти феномены? Это третья – этическая проблематика.

Интересна и проблема философской антропологии – какой социальный тип управленца порождает рефлексия "вспышек" обозначенных выше.

Но это уже философские техники.

Но нам не нужны пустопорожние определения. Нам нужны вспышки смысла.